Портал газеты «Самарский Университет»
www.universite.ssau.ru
Самарский государственный университет
  Самарский государственный университет    


   Номер газеты за ноябрь 2006 г.:
   Архив газеты:
   Абитуриент:
   Центр УМА:
   Редакция:

Портал дополнительного образования в Самарском государственном университете

Официальный сайт кафедры английской филологии СамГУ

Портал Грамота.ру

Из истории духовной мысли

Святитель Филарет о поединке

Дуэль как «ритуализированное убийство», как «западноевропейское варварство», поразившее в XVIII-XIX веках «русское европеизированное послепетровское дворянское общество» (Ю.М.Лотман), в научной литературе эстетизируется, рассматривается с семиотической точки зрения как система социально-знаковых смыслов. А «варварский», асоциальный смысл дуэли, к сожалению, остается вне исследовательского поля зрения как нечто научно малоценное и потому незначимое.

В предлагаемом материале, посвященном отношению митрополита Филарета к поединку (святитель употребляет именно это слово вместо французского слова «дуэль»), «ритуализированное убийство» будет рассмотрено в свете Русского Православия, христианской живительной догматики.

Но начать необходимо с краткой биографической справки. Митрополит Московский и Коломенский Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов) прожил долгую жизнь (1782-1867), наполненную старательного подвижнического служения Церкви, Отечеству и русскому народу. Монашеский постриг он принял достаточно рано – в 26 лет. В 30 лет Филарет стал ректором Санкт-Петербургской духовной академии, с 1821 года возглавил Московскую кафедру. 22 августа 1826 года – в день коронации Николая I – Филарет возведен в сан митрополита.

Чаще всего в культурном сознании девятнадцатый век ассоциируется с именами Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Л.Толстого. Однако Русская Православная Церквь девятнадцатое столетие называет веком Филарета, филаретовской эпохой, а самого Филарета величает «российским Златоустом и Богословом», «ангелом Церкви, парившим над умами умнейших». Его духовное влияние на русское общество значительно и велико, но до сих пор еще в полной мере не оценено. Достаточно сказать: в 1823-1827 годах Филаретом пишется «Пространный христианский катихизис Православной Кафалической Восточной Церкви (Наставления в Православной вере, необходимые всякому христианину)», и по сей день «филаретовский катихизис» остается обязательным источником в духовных учебных заведениях.

Знаменательно, что слова о поединке Филарет поместил в «Православном катихизисе», – факт для подобного рода жанра христианского наставления необычный и редкий. Святитель проявил беспокойство в связи с распространением в России моды – «западноевропейского варварства» – решать светские размолвки при помощи дуэли. Уделив внимание поединку в «Православном катихизисе», Филарет тем самым оценил с точки зрения христианства пагубную практику светской жизни.

О поединке святитель Филарет пишет в третьей части «Православного катихизиса», которая называется «О любви» и посвящена изложению основ христологии, православной веры. «Начальное учение о любви можно найти в десяти заповедях Закона Божия», – наставляет Филарет. Приводя десять заповедей Закона Божия по книге «Исход» (гл. 20), Филарет разбирает и комментирует каждую из них. Шестая заповедь гласит: «Не убий». И на вопрос «Как следует рассуждать о поединках для решения распрей» архипастырь отвечает: «О поединках следует рассуждать таким образом. Поскольку разрешать частные споры есть дело правительства (т.е. правительственного учреждения – правосудия), но вместо этого участник поединка своевольно решается на такое дело, в котором предстоит явная смерть и ему, и сопернику, то в поединке заключаются три ужасных преступления: мятеж против правительства (правосудия), убийство и самоубийтво».

Как видим, митрополит называет 3 ужасных преступления в связи с поединком: 1) мятеж против правительства (правосудия); 2) убийство; 3) самоубийство.

Первое ужасное преступление – мятеж против правительства, или, что семантически выразительнее, мятеж против правосудия. Следовательно, участники дуэли подменяют веру в правый, справедливый и высший суд произволом, частным уложением, смирение вытесняют гордыней: человек дерзает сам вершить суд над собой и другими.

По слову Филарета, мятежник, участник дуэли нарушает не только 6 заповедь, но и, проявляя своеволие, не доверяя правосудию, нарушает 5 заповедь «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли». Святитель Филарет, толкуя 5 заповедь, указывает на то, что «вместо родителей для нас являются... Государственная власть и Отечество, потому что государство есть великое семейство, в котором мы все – дети нашего Отечества». С этой онтологической точки зрения, какую утверждает Филарет, кто не доверяет правосудию, государству в разрешении споров, тот противится и голосу совести, и Божьему повелению.

Поединок как грех смертоубийства ведет к «двойной» смерти человека: к смерти его тела и к смерти его души. От тела насильственно отлетает душа, его оживлявшая, а душа, умирающая через грех, лишается благодати Божией, лишается духовного света, радости и блаженства. Хотя она и не разрушается, как тело, но остается в состоянии мрака, скорби и страдания до скончания века. Поэтому на поединщика, убившего своего противника, ложится сугубый грех, смертный и загробный.

Третье ужасное преступление – самоубийство – квалифицируется Филаретом как «самое законопреступное из убийств», так как противоречит природе и замыслу Бога о человеке: «Жизнь наша не принадлежит нам как собственность, но Богу, Который дал ее». Однако человек, совершая «три ужасных преступления», ищет оправдания в самом себе, в моральных суждениях окружающих и в этических нормах культуры. Дуэль как форма выяснения отношений между вступившими в непримиримый спор светскими людьми имела в культуре оправдательные основания. В глазах же Церкви дуэль не имела никаких оправданий.

Осуждая дуэль, митрополит Филарет выступал и против «оправдательных оснований» культуры, против философских учений, которыми была покорена молодежь, одновременно усваившая и Закон Божий, и новомодные антропологические учения. Вместо догмата о первородном грехе человека антропологическая философия утверждает мысль о могуществе человека, о его природной непогрешимости (Руссо, Фейербах): такой человек может управлять душевной жизнью без упования на милость Божию и полностью рассчитывать на свои собственные силы; просвещенный ум способен контролировать движения сердца, а путем воспитания чувств можно избежать греховных движений души, пагубных страстей. Антропология вместо личностного Бога и выше Бога ставила просвещенный ум и воспитание, то есть самого человека. Усваивая такое учение, человек получал полную формальную свободу, но терял свободу духовную, соотнесенную с милостью Божией.

Распространенная модель светского поведения того времени: жить похотями сердца, приобретать страстные навыки и при этом надеяться на смирение страстей силой разума и воли.

Под влиянием же романтических идей получила распространение концепция, согласно которой страстный человек может заклясть грех при помощи творчества. А если он, такой писатель, еще и избранный, гений, то тогда ему позволительно многое. Этих убеждений придерживались Пушкин, Лермонтов, отчасти Гоголь. Примером такого заклятия греха письменным словом является творчество Л.Толстого. Вот как об этом Л.Толстой говорит в «Исповеди», утверждая и развенчивая романтическую концепцию творчества: «Сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошелся, усвоились мною... Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идет развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы – художники, поэты. Наше призвание – учить людей... Вера эта в значении и в развитии жизни была вера, и я был одним из жрецов ее... Усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов ее и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные... но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые...».

Просветительские и романтические концепции разрушали христианскую структуру души – упование человека на милость Божию, но, оставаясь в пределах религиозных моделей мышления, производили в ценностном поле культуры подмену Бога человеком. Тем самым в пространстве культуры сотворялся кумир, жрец, гений, и эту роль призван был исполнить писатель, избранник Бога, «совсем святой».

Такого рода концепции усиливали гордыню человека, «удваивали» грех у писателя, наделенного даром творчества, так как формировали поведенческий комплекс избранного (или отверженного), оппозиционность отношений гения и толпы («Как часто пестрою толпою окружен...»). Другими словами: новомодные теории, укрепляя душевное в человеке (его волю, знанния), разрушали в нем духовное – его упование на милость Божию. С точки зрения Православия подобные культурные феномены воспринимаются как проявление духовной немощи человека. В том числе и признание поединка как способа разрешения межличностного конфликта оценивается Филаретом как проявление духовной немощи: есть результат отпадения человека от Откровения , от Благодати. Такой человек нуждается в духовном врачевании.

В архипастырской практике Филарета был пример спасительного врачевания заблудшей души, возомнившей себя вправе рещать конфликты при помощи дуэли. Речь идет о молоизвестном драматурге и поэте Николае Васильевиче Сушкове. Сушков отбывал в 1828 году административное наказание за участие в дуэли в Тираспольской крепости и, стремясь постичь, пережить смысл духовного наказания, через знакомых попросил святителя Филарета, чтобы тот принял его и вразумил, наставил в истинной вере. Свои встречи с Филаретом Сушков описал в «Записках о жизни и времени святителя Филарета, митрополита Московского» (М., 1868).

Если рассматривать историю духовного выздоровления Сушкова, то в этом процессе можно выделить четыре этапа: споры с Филаретом, сомнения Сушкова в правоте отстаиваемых истин, его испытание и преображение.

Проследим, как менялась внутренняя структура личности Сушкова, как он прозревал, последовательно восходя от одного этапа взросления к другому.

Сушков признается Филарету, что в нем уже с детства развивалась природная гордыня и родные за отрицание основ веры называли его «крошечным мятежником», а светское общество только усилило мятежность его души. Во время первых бесед выяснилось, что архипастырь смотрит на поединок с позиций Православия, а Сушков пребывает в плену светских представлений о чести, обиде, оскорблении. Так, Сушков полагал, что дуэль, возникшая по причине оскорбления, ни предвидеть, ни предупредить невозможно; она как всесильный случай, как рок вершит свой суд над человеком. «Я в душе фаталист», – заключает Сушков.

Филарет же утверждал, что оскорбление, обиду действительно невозможно предвидеть, они не во власти человека, но к ним нужно отнестись не как к року, а как к испытанию души, как к подсказке Бога, выбравшего человека для духовного вразумления. Если оскорбление со стороны другого не во власти оскорбленного, то в его власти последствия ссоры: последствия размолвки зависят от человека.

«Как! – восклицает Сушков. – Оставить обиду без наказания, прослыть за труса, остаться навсегда обесчещенным!.. Свет требует, чтобы всякое посягание на вашу честь, всякая дерзость, всякое грубое слово были отмыты от бесчестия в крови». Святителю Филарету такая аргументация, выработанная в светском обществе, представляется бесчеловечной. Архипастырь оценивает ситуацию в свете христианской нравственности, незыблемых православных ценностей и определяет духовную меру человеческому поступку. «Церковь учит, – говорит Филарет, – прощать, забывать обиды, не мстить недругу, молиться за врагов, воздавать добро за зло... Лучше перенести мирской лукавый и ложный стыд перед неразумными людьми, нежели суд своей совести и стыд перед Христом, преподавшим нам, бедным и слабым, пример смирения и самоотвержения».

Митрополит видит и показывает, какое смешение понятий происходит в сознании людей, как ценности, утверждаемые Христианством, подменяются представлениями, всплывшими на поверхность культуры, как молодежь, говоря словами Достоевского, «уродуется теориями». Такой «всплывшей» теорией была и теория фатализма. Сушков, признавая себя фаталистом, оправдывается тем, что христиане тоже верят предопределению и попущениям, и считает, что фатализм и предопределение одно и то же. В беседе с Сушковым святитель вскрывает разницу между фатализмом и предопределением. Фатализм – это учение этической философии, пленяющее душу человека рационализированной моралью. Предопределение – это проявление мудрости Божией, это Божья подсказка, побуждающее чуткое сердце к духовному освобождению и преображению. Если фатализм определяет судьбу человека как внешняя сила, то основание предопределений и испытаний Божиих лежит в глубине, в тайниках его души. И человек замечает влияние предопределения только тогда, когда оно уже случилось и благодатно коснулось сердца человеческого. В этом заключается тайна присутствия и соучастия Бога в жизни человека. Как говорится в Книге Иова, «Он проходит мимо меня, прежде чем я увидел его». Он предузнает своих избранных по состоянию их души, по их жизни, по их вере и делам. Бог-Сердцеведец, испытанием подсказывая человеку, ждет с его стороны отклика, чтобы чистая откликающаяся на зов Бога смиренная душа перелилась в сосуд благодати. Для чего «избирается» человек, для чего дается ему Божье испытание? Оно, как напоминает Филарет, призвано открыть человеку его тленность, ограниченность его возможностей, уничтожить в нем гордость. Оно научает человека терпению, закаляет душу. Испытание – это дверь преображения.

Как известно, испытывались и апостолы, пребывающие, казалось бы, в твердой вере. Христос, призная свободную волю человека, испытывает его (например, Петра), так как знает, что даже в глубинах твердой веры может обнаружиться нетвердость души. Он хочет, чтобы смирение любви (как это мы видим в рублевской «Троице») было свободным – сердечным – движением души.

Святитель Филарет, «державшийся во всем Царя истины – Христа», точно так же ждал от Сушкова свободного выбора. После уроков архипастырской любви и смиреномудрия в сознании Сушкова зародились сомнения в истинности тех правил и ценностей, которыми он руководствовался в светской жизни. Свое душевное состояние и взгляды он теперь называет «гордостью безумия», «мнимофилософским лжеубеждением». «Я стал сомневаться, – пишет Сушков, – в непогрешимости философских учений, стал их... проверять учением Христовой Церкви... стал вчитываться в Евангелие и знакомиться с духовными писателями. Мало-помалу я потерял доверие к любимым мною мудрецам и... решительно отказался от моих мнимофилософских убеждений».

Итогом периода сомнений и разочарований в своих прежних взглядов для Сушкова стало его убеждение, что мирское понятие о чести и бесчестии – это понятие нехристианское, а поединщик в глазах Церкви не только убийца, но и самоубийца: убийца, так как вышел с оружием в руках на ближнего своего, самоубийца, так как добровольно встал против направленного на него оружия. За участие в дуэли Сушков был подвергнут гражданскому наказанию, но теперь, когда он осознал, что дуэль – это тяжкий грех, который нельзя оправдать никакими светскими представлениями о чести и оскорблении, Сушков должен покориться закону церковному, вступить на третий этап – этап искупления, послушания, внутреннего уподобления Христу. Нужно встать, как говорит святитель Филарет, на путь «Гефсиманского Христова моления». Согласно святоотеческому учению, Гефсиманское моление Христа – один из важнейших этапов спасения души человеческой. Для Сушкова вся тяжесть епитимии заключалась в том, что он после исповеди не допускался к таинству евхаристии, к чаше примирения с Христом, оставался на правах оглашенного, как бы некрещенного, человека нетвердого в вере. Для верующего самый напряженный момент литургии, когда священник обращается к пастве со словами «Елицы оглашеннии, изыдите...» Как справедливо пишет Н.В.Гоголь, слова звучат так, как будто они обращены к тебе, и ты в это мгновение находишься между страхом и надеждой.

Цель такого испытания – глубокосердечное покаяние в вольных и невольных грехах, – это путь уподобления Христу, примирения с Господом. По этому поводу Филарет говорит: «Чтоб достойно воззвать с пророком: Чашу спасения прииму, имя Господне призову! – нужно совершенно очиститься, нужно ощутить спасительную жажду – и тогда... да не в суд и не во осуждение приобщитесь Тела и Крови Христовой».

Пройдя путь искупления, Сушков был допущен к таинству евхаристии. Для него вкушение из Чаши спасения стало событием внутреннего преображения, соединения со Христом: «Я ничего вокруг себя не видел, не слышал, не понимал. Приняв со страхом и трепетом святое причастие, я был полон умиленной веры в таинство евхаристии и признательной любви к Искупителю». Так духовно был исцелен от многих душевных недугов Сушков.

Как видим, митрополит Филарет не только осуждает дуэль с точки зрения Христианства, но и помогает спастись заблудшей душе. Отношения Филарета и Сушкова можно гипотетически рассматривать как идеальную модель отношений духовного лица и мирянина, светского человека, плененного общественными предрассудками. Таким «плененным» был и Лермонтов, который, к сожалению, не встретил на своем пути в трагические минуты жизни такого богоносного архипастыря, каким был святитель Филарет.

Карпенко Геннадий Юрьевич,
профессор кафедры русской и зарубежной литературы

номер: 16 ноября 2006 г. № 9
на главную


© Copyright, Самарский государственный университет, 2005 г.   
© Copyright, веб-портал газеты «Самарский Университет», 2005 г.   
Разработка и поддержка сайта: компания «UniverSite»