Статьи номера:
   Архив газеты:
   Абитуриент:
   Фоторепортажи:
   КВН
   Творчество:
   Центр УМА:
   Редакция:

Лицо университета

О тайне такта, Жане Жаке Руссо и "именинах сердца", или Смысловая бесконечность комментатора

Если филологию определять как науку понимания, то труд филолога Л.А. Соловьевой можно назвать «работой понимания». Добавлю еще одну прописную истину: филология — работа комментирования, что, в общем, одно и то же — с единственным, но важным стилистическим оттенком отличия. Комментирование — понимание, ставящее во главу угла самый комментируемый предмет. При этом тот, кто его «понимает», комментатор, как правило, остается «в тени», между строк. Парадоксальность ситуации усиливается тем обстоятельством, что, чем качественнее комментарий, тем неощутимее в нем место того, кто, выражаясь словами Пастернака, проделывает одновременно трудное и захватывающее «усилье воскресенья».

Собственно, комментарий — и есть «воскрешение» текста другой исторической эпохи, культуры, либо перевод с языка одной семиотической системы — в систему других знаков и категорий. Чем качественнее выполнена работа переводчика, тем менее заметен зазор между «вчерашним» и «сегодняшним», тем тоньше швы, остающиеся от иглы комментатора. Так было всегда — и в эллинскую эпоху, когда александрийские библиотекари искали ключ к прочтению классических текстов, и в эпоху раннего христианства, когда комментировался подлинник и греческие переводы Библии, и на заре русской филологической науки — в любимом Л.А.Соловьевой (и, хочется добавить, — любящем ее) восемнадцатом столетии.

Сказанное в полной мере относится к тому делу, которое стало делом жизни Л.А. Соловьевой — человека-комментария, ученого, подлинным пространством существования и реализации которого является пространство между строк, между двух соседних слов, в конце статей и разделов, завершающихся традиционной отбивкой перед примечаниями и сносками.

Возможно, что кому-то это пространство кажется слишком узким, малозначительным ect., но только — не Ларисе Александровне. Напротив, здесь для нее начинается «майский день, именины сердца» — творчество, вдохновенное мастерство, работа «не за страх, а за совесть». В скобках замечу, что именно со встреч и сотрудничества в таком — комментаторском — жанре началось мое собственное открытие «Америки» под названием «Соловьева» более десяти лет назад, когда студентом второго курса я пришел на ее лекции по восемнадцатому веку.

Должен сказать, что сами лекции не произвели на меня совершенно никакого впечатления: ни интонационно, ни тематически (думаю, что их проблемного аспекта я был просто не способен постичь в силу своей безграмотности) они меня не увлекли. Скорее, наоборот, подтвердили мои худшие опасения о том, что я и восемнадцатый век — «две вещи несовместные». Но вот примерно в середине семестра Лариса Александровна предложила особенно «ненормальным» студентам раз в неделю заниматься тем же восемнадцатым веком после всех пар, в свое (и ее тоже!) свободное время. Смело могу сказать, что мы увидели на этих «кулуарных» занятиях другого преподавателя — не утомленного, как казалось, блеском екатерининской эпохи и непосильным гнетом нечитаемых од, а — живого, саркастически-едкого, совершенно неповторимо смеющегося и предостерегающего: «Никогда не читайте Ивана Баркова!». Естественно, что сразу же после таких занятий мы летели в библиотеку, чтобы прочесть Баркова, и — столь же естественно — получали там «от ворот поворот», что еще больше распаляло желание добраться-таки до запретного плода совсем недавно казавшегося окаменелым столетия.

С талантом Л.А.Соловьевой зажечь читательский интерес — важнейшим на филологическом факультете — в моей студенческой биографии связана еще одна история. Кто хоть раз общался с Ларисой Александровной, знает о ее способности произносить уморительно смешные речи с лицом, на котором не дрогнет ни один мускул. Только внимательно присмотревшись, можно заметить совершенно особый огонек во взгляде, выдающий истинный пафос произносимого. Но для этого нужно время, длительный опыт общения и, быть может, особого рода дистанция — никак не та, что разделяет верящего каждому слову второкурсника и «философически-ироничного» преподавателя.

Однажды, выслушав меня на семинаре, Л.А.Соловьева вынесла следующий вердикт: «Этому молодому человеку можно ставить памятник...» и, помолчав, добавила: «Но при одном условии: если он прочтет «Юлию, или Новую Элоизу» Жана Жака Руссо...». И не то чтобы мне так уж хотелось забронзоветь или что-нибудь вроде этого, но Руссо я прочел в течение следующей недели-двух и, мне кажется, понял смысл этого шестисотстраничного (или больше? — пусть читатели меня проверят) урока. Смысл его очень простой, но, к сожалению, доходит он далеко не до всех филологов, даже окончивших факультет и даже — профессионально занимающихся литературоведением. Если коротко, то дело заключается в следующем: состоятельность любого самого красивого теоретического построения должна проверяться единственным способом — чтением художественного текста, диалогом с книгой. Не художественное произведение для теории, а теория во имя и ради произведения, при любом раскладе являющемся главным условием и задачей филологического труда, — я думаю, что как раз этому хотела научить Л.А.Соловьева зарвавшегося второкурсника, в пылу мнимо-теоретического азарта забывшего о художественной почве, обрабатывать которую является его профессиональной и человеческой обязанностью.

Таким образом, мы возвращаемся к тому, с чего начали эти заметки: филология — наука комментаторская, по преимуществу, в широком смысле этого слова. По крайней мере, так ее понимает «восемнадцативечник» нашей кафедры, мой учитель и коллега — Л.А.Соловьева.

Открывать «тайны такта» Ларисы Александровны Соловьевой я продолжил, когда поступил в аспирантуру и пришел на работу в литературный музей. Надо сказать, что с этой — организацией? местом? школой? — связаны судьбы многих сотрудников нашей кафедры. В разное время в музее работали В.П.Скобелев, С.З.Агранович, С.А.Голубков, другом и помощником музея на протяжении многих лет оставался покойный профессор Л.А.Финк. Больше десятилетия сотрудником музея была и Л.А.Соловьева, и не просто сотрудником, а главным хранителем музейных фондов.

Для людей, мало знакомых со спецификой музейной работы, надо пояснить, что подразумевает эта должность. Одно дело, что, как сказал поэт, — «хранить — это дело почетное тоже», и совершенно другое дело, если речь идет о хранении музейной коллекции, фонда, требующего постоянного пополнения, исследования и комментариев.

Музейная работа Л.А.Соловьевой пришлась на годы, когда в силу разных причин — исторических, идеологических и даже — если можно так выразиться — провиденческих, менялась концепция литературного музея в Самаре, структура музейной экспозиции и круг его научно-исследовательских задач. Музей одного писателя — М.Горького, выстроенный по той же самой схеме, по которой были созданы еще десятки музеев страны, медленно превращался в музей литературной истории края — от рубежа столетий до сравнительно недавней тогда истории литературного движения в Самаре в 1920 — 30-е гг. Тогда, на волне оттепели, принесшей солженицынского «Ивана Денисовича» и страшную правду о сталинской мясорубке, Л.А.Соловьева начала заниматься историей уничтоженной в 1930-е годы в Самаре писательской организации, установила связи с родственниками погибших писателей — Артема Веселого, Михаила Герасимова, Виктора Багрова и других. Отныне этот сюжет станет главным сюжетом ее исследовательской биографии и, я бы сказал, — человеческого всматривания в темноту исторического зева, проглотившего десятки молодых, творческих, не успевших почти ничего сказать и сделать «врагов народа», «изменников и предателей Родины».

Надо заметить, что здесь исследователю и историку литературы Л.А.Соловьевой приходилось и приходится отвоевывать у забвения буквально каждую пядь земли — имена, даты, события, — не просто потерявшиеся в мандельштамовском «шуме времени», а бесследно канувшие в архивах соответствующих служб и органов, либо — боязливо сожженные друзьями и родственниками тех, кто попал в жернова адской машины. Для чего? Ответ на этот вопрос находим у М.К.Мамардашвили, говорившего о том, что помнить — это совсем не естественно. Естественно — забыть, а память — искусство, созидающее человека. Другими словами, в актах припоминания человек становится человеком, превращается из особи человеческого вида в высокоорганизованное существо. Мне кажется, что Л.А.Соловьева это очень хорошо понимает, и это составляет основу и пафос ее «комментаторского труда» — бережного и тонкого по определению и рождающего то удивительное человеческое качество, которое трудно назвать иначе, чем «таинственной тактичностью», — «тайной такта».

Должен признаться, что мысль об этих заметках возникла у меня уже давно, задолго до юбилея Л.А.Соловьевой, отпразднованного ею и ее коллегами в декабре минувшего года. Тогда же возникло и название к ним, точнее — его вторая часть про смысловую бесконечность. Но, вместе с тем, меня все это время меня терзало опасение, что, начав писать о «бесконечности», я никогда не смогу поставить точку, — пока, наконец, на помощь мне не пришел мой коллега — выпускник этого года и дипломник Л.А.Соловьевой Алексей Аржанов, написавший умный и тонкий, на мой взгляд, «философско-сентиментальный опус», комментарием к которому является все вышесказанное.

Михаил Перепелкин,
старший преподаватель кафедры
русской и зарубежной литературы

номер: 10 марта 2005 г. №2
на главную


© Copyright, Самарский государственный университет, 2005 г.   
© Copyright, веб-портал газеты «Самарский Университет», 2005 г.   
Разработка и поддержка сайта: компания «UniverSite»