4 июня 2004 г. № 5
Газета выходит с августа 1978 года
Бесплатно
"Мисс Россия - 2003"
Проблемы воспитания
Лицо университета
Со степенью ... Ph D
Итоги конкурса
День библиотекаря
Коллективный договор
Награды Патриарха
"Почетный профессор"
"Чудеса всегда ..."
Alter Ego (Второе Я)
Выездная сессия
"Музейный пикник"
Неделя письменности
Сотрудничество
"Славянский мир"
Рефлексия по поводу
Будущее - в руках!
Хроника олимпиады
Кострома 2004 г.
Защиты диссертаций
Стресс в нашей жизни
Болезни любви
Центр повышения
Объявления
Номера
К Вашему сведению ...
Олимпиады
Правила приема
Отчеты
События
Наука
Студвесны
КВН
Спорт
Фотовыставки
Музыка
Картинная галерея
Конференции
Научные работы
Ссылки
Это мы
Наши авторы
Реквизиты
Достижения
О газете в прессе


Лицо университета
Простой разговор с великим ученым

   
 Куйбышев, 1986 г.
Елена Сергеевна Скобликова — доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка Самарского государственного университета, заслуженный деятель науки Российской Федерации, автор более 150 научных работ, в том числе — 4 учебников и 3 монографий.

    Рассказу о ее научной, педагогической, организаторской деятельности можно было бы посвятить несколько объемных томов. Однако в канун 80-летнего юбилея Елены Сергеевны мы решили оставить в стороне сухие строки официальной биографии и перечень достижений этого замечательного человека и побеседовать с женщиной, прожившей яркую, насыщенную событиями жизнь, в которой главным для нее стали наука, работа и ученики.

    — Елена Сергеевна, свою педагогическую деятельность Вы начали еще во время войны. Что для Вас значило тогда быть учителем, и какие наиболее яркие воспоминания Вы сохранили о том периоде?

    — Наверное, первые шаги в педагогической деятельности психологически проходят одинаково в любые времена. Для молодого человека это период становления, а он всегда труден. Представьте, что значит для девушки, только что окончившей школу, вести урок, владеть аудиторией, поддерживать дисциплину, ни на минуту не теряя контакта с учениками.

   
 С мужем, профессором
Д.И.Алексеевым, конец
60-х годов.

Правда, меня, при полном отсутствии какого-либо опыта, поддерживало то, что мои родители были педагогами, и на каком-то генетическом уровне я ощущала уверенность, хотя очень часто была собой недовольна.

    В первый год своей работы я вела начальные классы в сельской школе. И с моими ученицами у меня сложились не совсем обычные дружеские отношения. Когда я шла на уроки, они сбегались ко мне со всех сторон, брали за руки как лучшую подругу, и так мы шли всей компанией.

    Второй год проходил в совершенно новой обстановке. Из-за нехватки учителей, меня, студентку второго курса заочного отделения Куйбышевского пединститута, перевели преподавать биологию и химию. Понятно, что по этим предметам у меня, кроме школьного учебника, за душой ничего не было. И только где-то к середине года одна знакомая учительница снабдила меня несколькими интересными книжками о природе, в одной из которых рассказывалось о перелетах птиц. И надо было такому случиться, что как раз на урок, темой которого была жизнь пернатых, пришел инспектор из районо. Естественно, я оказалась на высоте, и он меня отметил. Этот случай очень воодушевил меня.

    После двух лет учебы на заочном отделении в Куйбышеве, я перевелась в Пензу на очное отделение. Вообще, поступление в институт для меня было очень ярким событием. Это оказался другой, большой мир, с дружным коллективом студентов, очень сильными преподавателями. Благодаря им в институте заметно усилились мои лингвистические наклонности. На всю жизнь мне запомнился яркий, темпераментный человек с искрометным характером — Гвидон Романович Тукумцев. Во многом именно он вложил в нас интерес к лингвистике. Я его лекции очень хорошо помню до сих пор, и некоторые мои статьи навеяны его идеями, его яркой, неповторимой логикой. В настоящее время его сын — Будимир Гвидонович — преподает на социологическом факультете нашего университета.

   — Ваши первые научные интересы связаны с диалектологией. Почему?

    — Село Канаевка, где я начала преподавать, в диалектологическом смысле было удивительным местом. Там смешивались и сосуществовали разные языки, диалекты, говоры. Возможно, оттуда и происходит мой первоначальный интерес к этим вещам.

    Однако, наверное, решающую роль в моем выборе сыграла диалектологическая экспедиция, в которую мы ездили после четвертого курса. Особенно вдохновляло то, что мы работали самостоятельно, без опеки руководителя. Это позволяло нам почувствовать себя первооткрывателями многих лингвистических явлений, закономерностей, пусть даже уже кем-то открытых, удовлетворить свой исследовательский пыл, жажду экзотических приключений.

   — А приключения случались?

    — Сколько угодно. Так, например, в одном селе, нам дали лошадь с телегой, чтобы мы добрались до нужного населенного пункта. Ехать предстояло километров двадцать. Нас было трое девчонок, но с лошадью мы явно не справлялись. Чувствуя несерьезность своих седоков, она поминутно останавливалась, отдыхала, щипала траву. Мы крутились вокруг, не зная, что делать, и думали, что нам придется ночевать в поле в этой телеге. Все это продолжалось до тех пор, пока нас не догнали какие-то местные парни. Они вскочили на телегу и шибко погнали лошадь, в результате чего мы обогнали нашу основную группу и долго не могли остановиться.

   — Такие экспедиции, интересные для каждого филолога, с начала 90-х годов проводиться практически перестали? С чем это связано?

    — После перестройки, как вы знаете, сильно изменилась ситуация в стране, осложнилась криминальная обстановка, сельские жители стали очень недоверчивы, подозрительны. Да и сами студенты-филологи, большинство которых составляют молодые девушки, перестали чувствовать себя в безопасности. Это, наверное, главное.

    А вообще с недоверчивостью, особенно в сталинские годы, мы сталкивались очень часто. Известный профессор Василий Данилович Бондалетов, будучи студентом, в одном из сел Куйбышевской области был даже как-то раз взят под домашний арест, потому что его заподозрили в шпионаже — слишком много и настойчиво расспрашивал. Простые люди, не понимающие смысла нашей работы, нас всегда боялись, подозревая в студентах представителей разных инспектирующих или следственных органов. Поэтому требовалось немало терпения и мастерства, чтобы расположить к себе и разговорить собеседника. А о множестве разных любопытных казусов во время диалектологической практики может рассказать любой филолог.

    — Сегодня многие думают, что с развитием связи и средств массовой информации диалектология как наука исчезнет. Так ли это?

    — Здесь два вопроса. Первый — сохранность диалектов — сегодня, конечно, представляет проблему, но все равно диалекты в той или иной степени существуют. Даже у тех, кто переучился, остаются следы, так называемый диалектный акцент. Это проявляется и в темпе речи, и в ее музыкальности. Причем сам носитель этого часто не улавливает.

    Отчетливее особенности речи проявляются в просторечии, на бытовом уровне. А при попадании человека, освоившего нормы литературного произношения, в исходную диалектную среду речь его часто вновь приобретает вполне отчетливые диалектные черты. Многие люди хорошо владеют таким “двуязычием” и легко переходят с диалекта на литературный язык. Это происходит как по этическим соображениям, так и на уровне подсознания.

    То, что диалект сохраняется на уровне подсознания, доказывает хотя бы то, что в старости речь человека в той или иной степени приближается к тому языку, на котором он начал говорить в детстве.

    Диалектология начинает активно переплетаться с психологией, социологией. И, уж конечно, она всегда будет иметь огромное значение для истории языка. Диалекты хранят многие архаические черты языка, а сравнение диалектов позволяет восстановить последовательность происходивших в течение веков языковых процессов.

    И поэтому, несмотря на то, что, казалось бы, не стало условий для существования диалектов, говорить о конце диалектологии и о снижении ее актуальности ни в коем случае нельзя. Сегодня нужен более тонкий, более внимательный подход к изучению диалектов, чтобы под массивом новейших социокультурных наслоений найти в языке особенности произношения, сохранившиеся с древности.

   — Вам приходилось общаться со многими известными учеными. Кто из них, на ваш взгляд, заслуживает определения “яркая личность”?

    — Я хорошо знакома, в основном, с людьми моего и более старшего поколения. И могу сказать, что яркие ученые далеко не всегда являются броскими личностями в жизни. Часто можно наблюдать как раз обратное.

    Если выйти за круг моих непосредственных коллег, то можно назвать Лидию Ивановну Баранникову из Саратова. Она была блестящим организатором, сочетала научную серьезность с простотой человеческого общения, легкостью контакта. Мы преклонялись перед ее работоспособностью. Она могла совершенно не обращать внимания на бытовые неурядицы и неудобства. И в последние годы жизни, несмотря на одолевающие ее болезни, сохраняла ясный ум, живое, увлеченное, самозабвенное отношение к науке.

    — А что Вы думаете о современной молодежи? Как она изменилась за последние десятилетия?

    — В учебной практике изменения не очень проявляются. В своих лучших, характерных моментах учебная атмосфера, наверное, мало изменилась за десятилетия. Может быть, это мое субъективное восприятие, однако, и раньше, и сейчас есть разные люди, разные группы, разные курсы.

    Молодым людям свойственно стремление к самовыражению. Главное — в какой сфере оно происходит. К сожалению, сегодня реклама и массовая культура предлагают свои способы самовыражения, часто пустые и поверхностные, тем самым отвлекая молодежь от серьезных дел. Но это не значит, что стало меньше талантливых детей.

    Надо сказать, что русское отделение филфака особенное, у нас очень мало платных студентов. И господствующая сегодня в обществе и во многих вузах психологическая атмосфера купли-продажи, власти деньги, нам совершенно не свойственна. В этом отношении у нас, наверное, один из немногих сохранившихся островков порядочности, интеллигентности. И наши студенты это чувствуют и ценят.

   — Сегодня очень мало выпускников из числа филологов идут работать в школы…

    — Да, это беда нашего времени. Конечно, бегство от школы наблюдалось всегда, потому что работа школьного учителя, увы, никогда не считалась престижной, и никогда не была легкой при честном отношении человека к своему делу.

    А в современной школе, к сожалению, безразличие к результатам своей работы достигло небывалого размаха. И это, безусловно, сказывается на качестве образования. Причина всего — материальный вопрос, удручающая социальная обстановка в системе образования. Из-за невозможности прокормить семью из школы первыми уходят самые честные работники, привыкшие рассчитывать на себя, не искать легкого заработка и не избегать тяжелого каждодневного труда.

    Сегодняшняя жизнь открывает перед филологами широкое поле деятельности, возможность найти более престижную и высокооплачиваемую работу. Одно только обилие средств массовой информации дает большой простор для работы в качестве журналиста, редактора, корректора. Кстати, на мой взгляд, филологи оказываются, в конечном счете, лучше подготовленными к журналистской деятельности, нежели выпускники создающихся в последнее время специальных журналистских факультетов, которые филологию изучают очень поверхностно.

    — Вы стали одним из организаторов и активных участников инициативной группы ученых-лингвистов, противодействующих реформе русской орфографии, которую готовил Институт русского языка РАН. В чем причина такого резко отрицательного отношения к этому мероприятию?

    — Прежде всего, нас возмутила торопливость “продвижения” проекта и сугубо “кулуарный” характер ознакомления с ним. Широкая публика, включая учительскую общественность, издательских работников и даже ученых-лингвистов, была осведомлена о его содержании только на основе обрывков информации, появлявшихся то на радио, то в газетных интервью. В нарушение традиций прежних лет материалы готовящихся изменений в открытой печати не публиковались и потому, оставаясь неизвестными, всерьез не обсуждались. Содержание всего проекта стало известно только в последний момент и только узкому кругу людей.

    У специалистов, получивших текст проекта по случайным каналам, он оставляет впечатление документа сырого, явно недоработанного, в том числе в тех частях, где предлагаются изменения. И в целом никакого “упрощения” правил и тем более улучшения орфографической практики намеченные изменения не сулят.

    Но главное — это социально-экономические и социально-культурные последствия новшеств. Задумайтесь, сколько средств потребует перепечатка всех учебников и подчас из-за двух-трех десятков слов. А сколько — перепечатка художественных, специальных, научно-популярных книг, чтобы они не противоречили новым правилам?

    А из каких источников узнает об изменениях многомиллионное взрослое население? Пусть изменения незначительны, но их достаточно много: в той или иной степени они затрагивают свыше десятка правил. А главное, именно в силу их частного характера, заново освоить их не так просто, и поэтому они наверняка спровоцируют замешательство и “комплекс неполноценности” у всего взрослого населения, приведут к обострению психологической атмосферы в обществе. Сегодняшняя ситуация несопоставима с изменениями, осуществленными в 1917 году. Те изменения были достаточно радикальными, но одновременно общепонятными, и проводились в условиях, когда большая часть населения была безграмотна.

    Мы считаем, что проект требует профессионального обсуждения в лингвистических изданиях и на страницах массовой печати и только после публикации всех предложенных изменений.

   — Реформу орфографии Вам удалось приостановить?

— Да, но только на время. И сегодня наше общество очень слабо защищено от дальнейших попыток проведения подобных преобразований. Сами авторы, очевидно, на это и рассчитывают, потому что, как поговаривают, в 2003 году появилась новая редакция проекта, еще более засекреченная, чем редакция 2000 года. Мы пробовали получить ее экземпляр по официальным каналам, однако никакого отклика на наше письмо до сих пор нет.

    Становится очевидным, что кто-то пытается во что бы ни стало провести этот проект ради достижения собственной выгоды. И не было бы так страшно, если бы это сопровождалось выгодой для всего общества, и не оставляло стойкого впечатления непрофессионализма и непорядочности.

    — Ваши коллеги и ученики знают Вас, как человека принципиального, с активной жизненной позицией. А как Вы сами считаете?

    — Да, наверное, в работе я принципиальна, тут мне удается эту принципиальность сохранять. А вот, например, в бытовом плане — далеко не всегда. Мне кажется, у каждого человека есть то, в чем он особенно силен. Важно быть честным перед собой и людьми, и, не растрачиваясь по пустякам, максимально использовать себя там, где ты можешь принести наибольшую пользу.

Беседовал АЛЕКСЕЙ СЕРГУШКИН,
Областной журнал “Самара и Губерния"

номер: 4 июня 2004 г. № 5
на главную



подробнее




  Разработка и поддержка: "UniverSite" © Copyright, газета «Самарский Университет», 2002 - 2004